Британский друг впал в депрессию после референдума о выходе из ЕС. Я, честно говоря, не сразу понял, отчего у него такая печаль. Не потому что не люблю политику, а потому что мелкие катастрофы всегда являются частью большой тенденции. Ну то есть я тоже занимаюсь политической аналитикой, люблю играть в прогнозы и иногда неплохо бью по мячу. Можно рассуждать о разных глобальных трендах, но когда параллельно происходит кровавый теракт в Багдаде, а в Донбассе продолжается война, то большая политология невольно отступает на второй план. Жизнь в последнее время заставляет быть ближе к земле.
Но вот я встретил друга Булата, он очень умный, он сказал, как-то буднично, что мир радикально меняется после Брехита (именно так в России должен зваться Brexit) и это мы во всем виноваты. Я подумал, неужели, правы горе-аналитики из числа иностранных коллег, считающих, что во всем Путин виноват, в том числе и в победе сторонников выхода из ЕС на референдуме в Великобритании? Ну то есть мы в России знаем, что он во всем здесь, но чтобы еще и там?
— Не Путин, а Горбачев, — сказал Булат.
И дальше объяснил, что дело не в интригах, а в том, что распад, который из лучших побуждений начал Горбачев, теперь стал общим, а не только постсоветским. И еще важно, что идей нет. Четверть века назад бессмысленными стали СССР и коммунистическая идея, а теперь идеи нет и в Европе. Идея прекращает жить не тогда, когда в нее никто не верит, а когда она не верит в себя. После распада СССР казалось, что главной мировой утопией стал Евросоюз. Он брал от коммунизма все лучшее и отбрасывал все плохое: интернационализм, мировое правительство, социальные гарантии, все виды гуманизма и любви. Жалко, честно говоря, что не остается больших мировых идей. Если идеи нет, то теперь и хозяйство начнет разваливаться.
Я это хорошо помню по распаду СССР. Перестройка была лучшим временем в моей биографии и в жизни многих близких людей. После хозрасчета росли зарплаты на советских предприятиях. Правда, продукты пропадали из магазинов, но всегда были пути обналичить деревянные рубли в свинину. Но главное в том, что пала цензура, мы читали книжки (которые не могли до этого), смотрели фильмы, мы стали открыты всему миру, стало больше правды. Это быстро закончилось. Началось насилие: сперва маленькое в августе 1991 года, потом большое осенью 1993-го, а потом очень большое, просто конец света, в Чечне в 1994-м. То есть не закончилось, а приобрело другой окрас. Не правды, а какой-то гадости.
Но у меня и в 1990-е было счастливое время. Я и мои друзья были молоды, начинали и заканчивали дела, многие сделали бизнесы. И мы во что-то верили. И всем было сложно, на кого-то свалилась ответственность, на кого-то — бандитская крыша, кому-то просто от безденежья, но мы верили, что наша коммунистическая утопия кончилась, но есть другие. Например, европейская. Там останется наша наука и вера в прогресс, но не будет авторитарной номенкла-туры, да еще добавится свобода вероисповедания.
Теперь переживают и наши европейские друзья. Мне кажется, это не повод для злорадства, наоборот, мы дураки, мы не заметили в своем счастье перестройки, что мир рушится, а наши европейские друзья, помня нас, заметили. Может быть, им даже удасться придумать что-то новое.
Жизнь продолжается и жить все равно весело.
Виталий Лейбин, главный редактор «РР»
