«Письмо отцу на фронт». Пора смириться с таким культом Победы

28 ноября 2018
Общество

Актуальность любого спора конечна, и если спор проигран, это тоже становится историческим фактом

Российские четвероклассники пишут письма «отцу на фронт» – детям предлагается вообразить, что папа где-то воюет или даже вообще убит на войне, ну и вот что в такой ситуации может написать в своем письме ребенок? Женщина, с которой начался скандал, рассказывает, что ее дочка смогла написать только «совсем недавно ты был с нами, а сейчас на фронте», а потом расплакалась. Про девочку – петербургская новость, но о таких же школьных заданиях сообщают и из Краснодара, более того – и два года назад в школах Оренбурга писали письма папам на фронт, и это тоже вызывало споры в местных соцсетях. То есть речь идет не о каком-то разовом случае излишней творческой активности учителей, а о чем-то вполне системном – «Фонтанка» выяснила, что задание про письмо напечатано в школьном учебнике литературного чтения, причем автор учебника обещает при переиздании смягчить формулировку задания, но вряд ли это имеет принципиальное значение, дело ведь не в письмах – конкретное школьное задание отменить несложно, но оно понятно откуда взялось.

Здесь напрашивается нехорошее слово «победобесие», примерами которого общество снабжается регулярно – все видели младенческие костюмчики в стиле 1941 года, автомобильные стикеры «Можем повторить», георгиевские ленты в самых неожиданных местах, жалобы невоевавших ветеранов по самым нелепым поводам и много всякого еще. То, что когда-то считалось «праздником со слезами на глазах», теперь очищено от слез и лишних вопросов, снабжено современным дизайном и маркетингом, интегрировано в официальную идеологию, привязанную в том числе к актуальным политическим делам. Путинский культ Победы давно не имеет почти ничего общего с позднесоветским каноном – если бы сейчас кому-нибудь пришло в голову снять фильм «Белорусский вокзал», шансов получить прокатное удостоверение у него, наверное, не было бы, или же Андрею Смирнову пришлось бы переписывать сценарий, добавляя в него старых бандеровцев, с которыми дерутся положительные герои, и воюющих в Сирии внуков, символизирующих преемственность и славные традиции. Когда вся официальная версия национальной истории построена на четырех военных годах, когда Победа подменяет религию, идеологию и вообще все – конечно, школьники должны писать письма папе на фронт, а кому еще – Пушкину, Богу?

Возмущенные тексты на эту ⁠тему стоило писать ⁠в конце нулевых – да ⁠их и писали. Может быть, если бы году в 2005-м люди, для которых «Мой милый, если б не было войны» звучало убедительнее, чем «можем повторить», и кому взгляд Виктора Астафьева на военное четырехлетие казался более убедительным, чем взгляд Владимира Мединского – если бы такие люди были чуть активнее, чуть сплоченнее, и если бы их было чуть больше, то, может быть, все сложилось бы иначе. Но нет, формирование нового военного культа не встретило организованного сопротивления, и государству никто не помешал строить новый миф, в котором память и скорбь оттенены голливудщиной и реваншем, а робкий слоган первых георгиевских ленточек середины нулевых «Я помню, я горжусь» как-то сам собой превратился в суровый императив – «Помни! Гордись!» (или даже «Гордись, сука»?). Все, что теперь раздражает или шокирует, выросло из этого императива – и пилотки с гимнастерками на детях, и билборды «Чтобы ты мог дышать», и эстрадно-кинематографический трэш, и даже словечко «Верховный», которым в определенных кругах с некоторых пор (даже воевавшего Брежнева так никто не называл!) принято называть Владимира Путина.

⁠Когда-то было модно фантазировать о временах, когда «выедет к армии маршал, ⁠не видевший этой войны» – многие боялись, что со смертью последнего ветерана память о войне померкнет и растворится в каких-нибудь других, менее значительных воспоминаниях. По мере того, как 9 мая превращалось в профессиональный праздник ветеранов, эти опасения делались все более обоснованными. Можно даже предположить, что если бы не усилия власти по формированию военного культа, 9 мая уже сейчас воспринималось бы примерно так же, как воспринимается 7 ноября – спорный праздник, доставшийся в наследство от прошлого, имеющий, конечно, своих преданных поклонников, но в целом никого и никак не трогающий. Но с той же уверенностью можно предположить, что, если бы в наше время каким-нибудь чудом из семидесятых перенесся обычный человек поколения «Белорусского вокзала», читатель «лейтенантской прозы», поклонник военных песен Высоцкого, то есть носитель той культуры, в которой существовал прежний канон восприятия войны 1941–45 годов, то такой человек или не понял бы, что все нынешние песни-пляски в гимнастерках как-то связаны с той войной, или ужаснулся бы тому, во что оказалась превращена память, казавшаяся вечной.

Конструирование этого нового военного мифа и нового военного культа, разумеется, было авантюрой. Более того, эта авантюра была безнравственной по отношению к прошлому, к исторической памяти, к обществу; миллионы погибших и общенациональная травма, пережитая всего лишь несколько десятилетий назад, все-таки не очень годятся для идеологического эксперимента, какие бы цели он ни преследовал. И те первые эпизоды, в которых можно было разглядеть будущее торжество глянцево-пропагандистской версии войны – первая георгиевская ленточка, повязанная на собачий поводок или на бутылку водки, первая детская пилотка или гимнастерка, первый стикер «Можем повторить» – все это заслуживало возмущений, критики и споров. Но актуальность любого спора конечна, и если спор проигран, это тоже становится историческим фактом – уже настоящим, а не фейковым.

Само слово «победобесие» было, может быть, уместно в конце нулевых или начале десятых, когда культ только складывался, теперь же употреблять его всерьез – примерно то же самое, что и говорить «кровавый режим», то есть можно, наверное, но не поймут. Даже жалобы на школьное «письмо папе» кажутся вымученными – такие вещи могли возмущать всерьез лет пятнадцать назад, а сейчас-то чего – с этим уже выросло целое поколение, для которого путинский культ Победы по факту стал самым бесспорным и незыблемым. Чтобы оспаривать его, теперь нужно спорить не с чиновниками из РВИО, а с этим поколением, доказывая ему, что и на «Бессмертный полк» оно ходило зря, и «Спасибо деду за победу» говорило неискренне, и впустую плакало, сочиняя в четвертом классе «письмо отцу на фронт». То есть да, ничего невозможного в этом нет – оспорить можно все, и убедить людей можно в чем угодно, просто стоит понимать, что по мере того как сконструированный в нулевые новый культ врастал в общественное сознание, борьба с этим культом стала равноценна борьбе с обществом. Культ придумывали циники, но, как всегда бывает, в какой-то момент он сделался достоянием честных масс, неотъемлемой и важной частью их жизни. Поп-артисты в гимнастерках, кино типа «Мы из будущего», всякие вот эти детские ритуалы вроде пресловутых школьных писем – да, это неимоверная пошлость, но кто имеет право избавить общество от этой пошлости? Заменить «Мы из будущего» на «Прокляты и убиты» можно только насилием, и это будет огромная коллективная травма для всех, кто в последние пятнадцать лет носил георгиевские ленточки, а потом ходил на «Бессмертный полк», и выбор тут – или терпеть пошлость «победобесия», или бороться с нею, уговаривая общество травмировать себя непонятно во имя чего.

Олег Кашин
Журналист

Общество

ЦДКЖ обещает поставить народное творчество на рельсы

Большой хор Центрального дома культуры железнодорожников «Голоса Российских железных дорог» стал лауреатом I степени X…

Общество

Сформировать стратегию и выйти на внешний рынок: открыт прием заявок на участие в акселераторе «Экспортеры 2.0»

Подать заявку можно до 3 мая. Столичных предпринимателей приглашают принять участие в 10-м потоке акселератора «Экспортеры 2.0»….

Общество

Ведущие предприятия легпрома Беларуси станут экспонентами Евразийской выставки

Известные белорусские производители текстильной и трикотажной продукции, одежды и сумок, ковров и изделий из льна,…