Прежде говаривали, что факты — упрямая вещь
Сейчас так не скажешь. Факты не только утратили былое упрямство, они и существуют-то теперь словно бочком, по краешку. Первое, буквально первое, что приходит в голову при всяком новом известии, это подозрение: не фейк ли? не выворочено ли действительное событие наизнанку? И даже если все заинтересованные стороны новость подтвердят, тень подозрения остаётся: а всё ли об этой новости мы узнали? Наверняка к ней есть секретное приложение, совершенно меняющее весь её смысл! И ведь частенько такое приложение невдолге и находится… Уж если что и вправду упрямая вещь, так это идеология; убеждения и предубеждения, которым нет ни малейшего дела до фактов, идущих с ними вразрез. Так, в сущности, было всегда, но в наши дни это стало слишком очевидным.
Скажем, случилась недавно встреча главы Банка России с «узким кругом крупных банкиров». Банкиры, среди прочего, просили несколько отсрочить внедрение стандартов регулирования «Базель III», но г-жа Набиуллина с ними не согласилась: «Это позитивно скажется на рейтингах и позволит банкам привлекать займы на внешних рынках», — заверила она собеседников (цитирую по «Коммерсанту»). Что отечественные банки не могут брать займы на внешних рынках из-за введённых против России санкций, общеизвестный факт. Что эти санкции в обозримом будущем (уж во всяком-то случае в течение того срока, на который банкиры просили отсрочку) не будут отменены, и «Базель III» поможет как мёртвому припарки — тоже факт. Но приход иностранных денег как главная, если не единственная надежда на развитие страны, но святой долг ради этой надежды шаг в шаг следовать западным стандартам — искренние и глубокие убеждения председателя ЦБ. Там же, где решения диктует идеология, никакие факты ничего изменить не могут.
Да ведь и время дискуссий прошло — это тоже фактам не на пользу. Пока вы с оппонентом надеялись переубедить друг друга, вам приходилось относиться к указываемым в споре фактам с известным уважением: вы предлагали им свою трактовку, вы их дополняли или критиковали. Но надежд переубедить оппонента уже нет ни у кого: лагеря вполне очерчены, прозелитизм со всех сторон угас, все готовы разговаривать лишь со своими единомышленниками — или, во всяком случае, с людьми, разделяющими их базовые принципы. Оно и естественно: уже началось. А потому стремиться учитывать ту самую «неприятную правду» дураков больше нет, и если факт противоречит убеждениям субъекта, он его просто не замечает. Часто бывает видно, что не замечает искренне. Это скверно, но выносимо в сфере взаимных оценок (взаимного поношения) — и совершенно никуда не годно, когда требуется затронуть сферу действия. Можно с разных позиций и с любым градусом эмоций одобрять и порицать действия российской стороны в крымском, новороссийском, сирийском, а теперь уже и в турецком вопросе. Аргументы сыщутся подо всё (тем более что несогласные их всё равно слушать не станут), а свобода мысли и слова гарантируется Конституцией. Трудности начинаются дальше, на вопросе: делать-то теперь что? Власть если и не всегда говорит, что надо делать, то всегда волей-неволей что-либо делает — это понятно. Оппоненты её бранят — это тоже понятно. А вот что надо делать, по мнению оппонентов, — непонятно совсем.
Часто приходится читать, что все вообще внешние действия России суть попытка отвлечь граждан от внутренних проблем и (или) личные авантюры президента Путина. Мысль, что никаких внеположных России событий, требующих её реакции, за последние годы не случилось, свидетельствует, конечно, о невероятной интеллектуальной мощи, но на вопрос что делать ничуть не отвечает. Вопрос-то внеоценочный. Россия ли права, Запад виноват — Запад ли прав, Россия виновата — шаги обеих сторон, приведшие к невиданной более полувека конфронтации, уже случились. Это вам не шахматы на бульварной скамейке: вернуть пешки и фигуры к позиции 2013 года уже не выйдет, сама доска с тех пор поменялась. Это факт — и как дальше с таким фактом быть? Ни намёка на ответ от либеральной, по самоназванию, оппозиции — нет.
Кудрин на прошлых выходных собирал Общероссийский гражданский форум. О политике там говорилось довольно много, потому что о ней можно говорить что угодно. Об экономике говорилось мало, потому что сказать оказалось нечего. Ведь Кудрин, самый статусный экономист либералов, — человек, в сущности, простой. Как некогда говорилось, что «Сталин — это Ленин сегодня», так Кудрин — это Силуанов вчера. Что он говорил на ОГФ? Что говорил всегда — и что говорит нынешний Минфин. Что надо экономить на пенсиях за счёт увеличения пенсионного возраста; что увеличение денежной массы — табу; что надо использовать ВТО и прочие международные институты как источник лучших практик; что «требуется открытие границ, усиление взаимодействия со всем миром. Все остальное отдаляет нас от верного пути». Всё чудесно, но как же быть с санкциями? Как прикажете через них открывать границы и усиливать взаимодействие? А они, эти санкции, на жизни нынешнего поколения политиков никуда не денутся. Вспомним поправку Джексона—Вэника: американцы ввели эту дискриминационную меру против нас в 1974 году в наказание за то, что СССР не выпускал евреев в Израиль. Её отменили только в 2012-м — через двадцать лет после того, как не стало СССР и все, хоть евреи, хоть неевреи, смогли свободно ездить по свету. Так же будет и теперь.
Факты требуют признать катастрофичность последствий разгрома тирана Саддама и тирана Каддафи, проведённого под самыми либеральными лозунгами, и сделать из неё азбучно простые выводы. Факты требуют менять нашу экономическую и, в частности, денежную политику, построенную в расчёте на пребывание скромным уголком дружелюбного к нам мира — прежде всего западного. Но как же можно признать хотя бы неполную адекватность вашингтонского консенсуса? Признать, что под лозунгами демократии и свободы может произойти что-то дурное? Ну, значит, и чёрт с ними, с фактами. А альтернативы текущей экономполитике, предлагаемые кем-либо, кроме системных либералов, у нас, как известно, всерьёз и не рассматриваются.
Александр Привалов
